Близнецы - это очень круто, если он один, и совсем абзац, если их хотя бы два. Могут п%?деть без остановки хоть трое суток и ни разу ни повториться, что в общем-то прикольно, но иногда утомляет. Близнецам обычно все завидуют, потому что он и жнец, и чтец, и на дуде игрец, проще говоря - в каждой жопе затычка. Но никто не догадывается, как на самом деле трудно Близнецам выжить и выбрать в этом огромном мире возможностей - им всегда кажется, что жизнь проходит стороной, даже если он по уши в говне в событиях. Любит трахаться, жрать и получать новую информацию - лучше всего одновременно. За это слывет извращенцем, хотя на самом деле он просто экономит время. Феноменально ленив, девяносто процентов своей бурной деятельности разворачивает только для того, чтоб от него наконец отъебались и оставили в покое. Производит впечатление п%?добола и вообще васи, хотя на самом деле не дурак почитать в перерывах между расп%?дяйничаньем Канта и Кьеркегора (чтение зачастую все равно сопровождает идиотским смехом и междометиями типа “ыыыы”, что очень мило смотрится, потому что юмор у Кьеркегора действительно может найти только Близнец). Сентиментален как последняя портовая ******дь, верит в романтику, хотя постоянно от нее открещивается и демонстративно скалит зубы над теми, кто о ней говорит. В любви обычно несчастен (так и хочется сказать - потому что верит в романтику), потому что терпеть постоянно устраиваемые Близнецом феерии идиотического веселья и веселого идиотизма в силах только Овен, а на всех Близнецов ГОвна не хватает.
«Лёлик, солнце, я тебя люблю, но замуж не пойду…» - запел мой телефон, и я нажала на зелёную кнопку:
- Ну что, опять код домофона забыл?
- А я его и не помнил никогда.
- Даже так? Тогда пиздуй домой. Ты должен его знать как номер своего паспорта.
- А я и номер паспорта своего не знаю.
- Это меняет дело. Нажимай двадцать шесть…
- Нажал.
- Гы, я тебя наебала. Сбрось двадцать шесть, нажимай четырнадцать, потом ключик, потом… Ты нажимаешь?
- Нет. Ты ж глумишься, сука такая.
- ******ть… Послал Бог мудака на мою голову… Не глумлюсь я уже. Нажимай четырнадцать…
- Я уже в лифте, гы.
- Один-ноль в твою пользу, Боков.
Нажимаю на красную телефонную кнопку, и иду открывать дверь.
- Припёрся? – риторически спрашиваю я у четырёх пакетов с рекламой супермаркета «Седьмой континент»
- Не припёрся, а честь тебе оказал великую, дура. Подвинься, я войду… Слушай, ты когда этот сиротский коврик выбросишь, а? Каждый раз как захожу, и его вижу – мне плакать хочется. Тебе новый подарить?
- Подари. А чо ты мне принёс?
Четыре пакета опускаются на пол, и за ними появляется красное лицо Бокова.
- Ни****** и луку мешок. Всё, что просила – то и принёс.
- А почему так много?
- А потому что я не первый год тебя знаю. Щас половина в помойку уйдёт, кулинар, блин.
Хмурюсь.
- А хули тогда ко мне пришёл? Шёл бы в ресторан.
- Знаешь, после двух тортов с кремовыми розочками потом непременно тянет на Бородинский хлебушек.
- Говнюк.
- Я тебя тоже люблю. Иди, пакеты разбирай.
Пока Боков моет руки, я разбираю пакеты. Сметана, масло, сгущёнка, консервированные персики…
- Боков! – Ору куда-то, - Боков! А соду купил?
Слышен звук воды, спускаемой в унитаз, и голос Бокова:
- ******ть, у тебя хоть что-нибудь дома есть, а? Муки нету, масла нету, соды, ******ть – и той нету!
- У меня есть на жопе шерсть. А соды нету. Зачем она мне?
- Действительно. Зачем она тебе? От водянки мозга сода, по-моему, не помогает.
- Это точно. Как вспомню, сколько я на тебя тогда соды перевела – и всё зря…
- А по жопе?
- А по яйцам?
- А поцеловать?
Целую розовую Боковскую щёку, и командую:
- Так, открой мне вон ту банку… Нет, не персики, сначала сгущёнку. Ага… Потом масло возьми, и сунь на десять секунд в микроволновку. Только фольгу сними. И миску вон ту дай.
Энергично взбиваю миксером в миске ингридиенты.
- Боков?
- Что ещё?
- Слушай, у меня мужик новый…
- Ёбаная тётя, как ты исхудала… Кто на этот раз? Где откопала?
- Боков, это любовь. Точно. Я прям уверена. Зовут Петей, познакомились в метро. Там какой-то упырь мне на ногу чуть не нассал, а Петя ему дал…
- В жопу?
- По себе не суди. В гычу.
- Романтично. Уже романтично. Продолжай.
- Не буду. Ты глумишься.
- Держи персики… Блин, ну куда ты грязными лапами за банку, а? Руки вытри… Вот… Да не глумлюсь я. Просто про твоих Петь я восемь лет слышу. И вечно у тебя любовь до гроба.
- Миску возьми. Ага… Вон туда её… Теперь муку отмерь, два стакана. Фартук напяль, испачкаешься… Боков, у тебя чёрствое сердце. И души нет. Я влюбилась.
- ****** большой?
- ****** большой. Тьфу, ******ть… Не знаю я, какой у него ******. Дай сметану.
- На. Всё с тобой понятно.
Отворачиваюсь, и наливаю жидкое тесто в форму.
- Ничего тебе не понятно. Я – баба. Я имею право…
- Да ты всё подряд имеешь.
- А вот и нет!
- А вот и да!
С грохотом захлопываю дверцу духовки.
- Вот на****** ты пришёл, спрашивается?
- На тортик.
- Вот сиди, и жди свой тортик, понял? Зараза…
Вытираю руки о полотенце, и прикуриваю сигарету:
- Форточку открой, и сними фартук. Поварёнок, ******ть.
- Тебе соку налить?
- Налей. Вот почему ты, Боков, такая циничная тварь, а? Скажи мне!
- Нет, Лидка. Я не тварь. Я – твоя совесть.
- Ебала я такую совесть.
- Это точно. Я же сказал, что ты всё подряд…
- Три раза по пьяни нещитово.
- Двадцать четыре. И по трезвому.
- Считал?
- А то ж… Это тебе как жопу вытереть, а вот я…
- Ненавижу.
- И я тебя. Тортик не сгорит?
Выбрасываю окурок в форточку, и бегу к плите.
- Дай прихватку. Да не эту, а вон ту, толстую. Жёлтая у меня для красоты тут висит.
Отворачивая лицо от духовки, вытаскиваю противень.
- Сгорел? – интересуется Боков.
- ****** тебе. Дай доску разделочную. И нож.
Вываливаю круглый толстый корж на доску, и начинаю осторожно разрезать его на два тонких пласта.
- Лидк…
Молчу.
- Лидосина…
Молчу.
- Ладно, извини. ******ню сморозил.
Молчу. Снова молчу. Опираюсь двумя руками на стол, и поворачиваюсь к Бокову:
- В том-то и дело, что не ******ню…
- Брось, Лидк. Нормальная ты баба. Петя у тебя? Замечательно. Наверняка Петя этот хороший мужик. Ты меня не слушай, я ж из ревности всё.
Тупо смотрю на пар, поднимающийся из разрезанного коржа…
- Боков, он безработный алкаш…
- Преувеличиваешь небось. Наверное, пиво пьёт по пятницам?
- И по субботам. И водку в воскресенье.
- Ну и я пью. И пиво люблю. И водку по воскресеньям. Сегодня у нас что? Воскресенье? Слушай, у тебя водка есть?
- Не надо, Боков. Я дура. Я знаю…
Тёплые руки на моих плечах. Носом почти ткнулась в остывшее тесто.
- Не плачь. Ты пойми, я ж добра тебе хочу. Я ж сам за тебя в огонь и воду, знаешь ведь…
Шмыгаю носом.
- Добра… А кто в пятом класе мне чуть череп арматурой не проломил, а?
- Опять двадцать пять… Сто раз тебе говорил: я тебя со Скотниковой перепутал!
- Врёшь ты всё, и ссышь ты в тумбу. Скотникова выше меня ростом! И жопа у неё была метр на метр! Как ты нас перепутать мог?
- Ой, не надо ля-ля… Жопа у Ирки была что надо. И сиськи уже тогда клёвые. А у тебя их до сих пор нету.
- Есть!
- Нету!
- Есть!
Злюсь уже.
- Есть. И красивые…
Улыбнулась.
- Боков, и не думай даже…
- Я и не думаю. Я уже пять лет ни о чём таком не думаю.
Поворачиваюсь к нему лицом, и смотрю прямо в глаза:
- Динька… Ты на меня не обижаешься?
- Корж остыл? Давай крем намазывай. Я персики порезал, щас дам.
- Динь, ты не обижаешься?
- Нет.
- Боков… Ты… Ты мой лучший друг. Даже больше. Ты мой брат. У тебя даже улыбка как у меня…
- Это у тебя, как у меня. Я тебя старше на полтора месяца.
- Пусть так. Я люблю тебя. Я очень сильно тебя люблю. Вот скажут мне: «Сдохнешь за него?» - я отвечу: «Как не****** срать!»
- Ну и дура. У тебя ребёнок же.
- Не дура. Вот именно потому ты и не умрёшь. Никогда-никогда. Чтобы я дышала этим говённым московским воздухом, и спокойно растила сына… Я тебя люблю..
- Но замуж не пойду?
Засмеялась, и прижалась к Бокову:
- Знал бы ты, какая песня у меня на телефона на тебя выставлена…
- Догадываюсь. Делай торт. Я сюда жрать пришёл вообще-то.
Быстро размазываю деревянной ложкой крем по коржу, и начинаю выкладывать на него персики.
- Динь, у меня конфорка не фурычит.
- Какая?
- Вот эта, крайняя…
- Отдойди, посмотрю.
Выкладываю второй слой персиков, и, скосив глаза в сторону, наблюдаю за Боковым.
- Отвёртка есть?
- Какая?
- Крестовая.
- Есть.
- Давай. Хотя не лезь, делай торт. Сам возьму. Боже мой, Лида… Я завтра к тебе приду, и подарю тебе набор отвёрток.
- Подари. И коврик.
- ****** тебе. Отвёртками обойдёшься.
Начинаю украшать торт ананасами.
- Боков…
- Что?
Возится в плите, и на меня не смотрит. Ну и хорошо.
- Боков, а знаешь почему у нас никогда ничего не получилось бы?
- Знаю. Потому что если бы у тебя был ****** – ты была бы Боковым.
- Точно. Мы одинаковые, Динь. Под копирку, ******ть…
- Хорош оправдывться. Скажи ты прямо: у меня ****** кривой, да?
Роняю на пол кусок ананаса, и смотрю на Боковскую спину:
- Ёбу дался?! Кто тебе такое сказал?!
- Катька моя…
- Плюнь ей в рожу. Охуела она у тебя совсем. Распустил бабу свою, Боков! ****** ей твой, ******ть, кривой… Она на себя в зеркало смотрела, чмо тамбовское?!
- Таганрогское.. И она не чмо! Ты базар-то фильтруй.
- Да пошёл ты со своей Катей! Я сразу тебе сказала: мне она не нравится! А ты-то развонялся: «Я её люблю, она **********тая…» Вот живи теперь со своей лимитой, и не жалуйся!
- Да лучше с лимитой, чем с…
- Чем с кем?!
Боков осёкся, и повернулся ко мне лицом.
- Чем с кем?! Отвечай!
- Лид…
- Заткнись. Ты мне ответь: ты на кого намекал, а? Димы нет уже! Умер Димка мой! Ну, давай, скажи! Скажи, с кем я жила? От чего он умер? Ты же знаешь!
Боков кидает на пол отвёртку, и одним рывком хватает меня за руки.
- Успокойся, дурочка. У меня и в мыслях ничего такого не было, ты что?!
- Я что? Я ничего! А вот ты…
И разревелась.
- Тихо-тихо… Шшшшшш… Тихо, родная, успокойся… Господи, за что мне это всё? Успокойся, маленькая…
- Боков… - Всхлипываю, - Боков, тебе-то хорошо… У тебя Катюха есть… А я…
- Ну и у тебя будет. Всё у тебя будет. Не разменивайся ты по мелочам. И не ищи. Само всё придёт.
- После Димки?
- После Димки. Он, вот, смотрит на тебя сверху, и думает: «Какая же у меня жена дура… Её такой хороший мужик тут утешает и любит между прочим, а она ревёт… А Бокову доверять можно, он Лидку не обидит никогда. Никогда-никогда». Вот что он щас думает. А ты плачешь…
- Я не могу, Динь…
- А я знаю. Зато ты плакать перестала.
Вытираю нос салфеткой.
- А я тортик уже сделала.
- Отлично! Ух, щас наебну Лидкиного фирменного тортика… Давай сюда нож! Так, я себе сразу половину отчекрыжу, ладно? Я ещё папе отнесу.
- Отнеси. Как он там, кстати?
- Да как всегда. То дома, то по ******дям.
- Всегда по-хорошему охуеваю с твоего папы. Столько лет мужику, а всё по бабам…
- А я с твоего папы охуеваю. Такой мужик, а женился, ******ть, на твоей маме…
- Это точно. Ешь, давай.
- Ем. Спасибо, торт – отпад. Жалко, редко его печёшь.
- Только для тебя, кстати.
- Знаю. И горжусь этим шопесдец.
Собираю по кухне грязную посуду, подметаю крошки с пола, подливаю Диньке чаю…
- Вот и воскресенье прошло…
- И что? Отличное было воскресенье, кстати. Тортик опять же…
- Динь..
- Аюшки?
- А я тебе всё снюсь, да?
Динька наклоняется над чашкой, и долго-долго пьёт.
Я терпеливо жду.
- Да. Знаешь, мне вот сон вчера опять приснился. Прям кино снимать можно. Снится, что мне двести лет. Прикинь? Все уже забыли об этом, естественно, и вот иду я к тебе в гости. Подхожу к твоему подъезду, и подбираю флешку, на которой твой код домофона записан, чтоб в голову её засунуть. И тут из подъезда выскакивает парнишка. Меня увидел, глазки опустил. «Здрасьте» говорит. Я ему: «Сынок, ты от бабы Лиды, поди?» Да, говорит, от неё… А лет тебе, спрашиваю, сколько? – «Тридцать семь…» И вот стою я, и думаю: «Вот ни******, сцуко, ничего не изменилось. И Лидка всё так же по молодняку, и я к ней с пивом в гости..» Как в той песне: «И нисколько мы с тобой не постарели, только волосы немного поседели…» И почему-то я весь сон шатался по Москве с авоськой. С натуральной такой авоськой-сеточкой… Вот такой сон, да…
Вожу ладонью по скатерти, и смотрю на свои руки.
- Не постарела?
- Ни капли.
- Дураки мы с тобой, Боков… Ведь всё могло быть по-другому…
- Не знаю. Не думаю об этом. Но, знаешь что?
- Что?
Оторвала взгляд от своих рук, и посмотрела Диньке в лицо.
- Если Катька меня выгонит… Если вдруг она меня выгонит…
Пауза. Я жду, и не тороплю его.
- Я приду к тебе. Жить. Примешь?
Проглатываю ком в горле, и киваю:
- Приму. Но жить ты будешь у меня в кладовке. Идёт?
- Идёт.
Встаю, и начинаю упаковывать в пластиковый контейнер остатки торта. Для Боковского папы.
Упаковала, и торжественно вручила пакет Бокову:
- Контейнер потом верни.
- Обязательно.
- Когда теперь приедешь?
- А когда нужно?
- Всегда.
- Тогда я остаюсь.
- ****** тебе. Иди к папе. Давай через недельку приезжай, а?
- На тортик?
- Да размечтался. На пиво. Пиво с тебя, хата с меня.
- А ночевать оставишь?
- В маленькой комнате, с собакой. Будешь там спать?
- Буду. Мы с ним давно подружились.
- Ну, тогда дай я тебя хоть поцелую…
Едва касаюсь губами Динькиных губ, задерживаюсь ровно настолько, чтоб успеть отпрянуть в тот момент, когда Динькины губы начнут приоткрываться, и распахиваю дверь.
- Домой придёшь – позвони.
- Хорошо.
- Я люблю тебя, Боков…
- И я тебя. Не скучай.
Я закрываю дверь, и возвращаюсь на кухню.
Я мою посуду и плиту.
Я подбираю с пола обрывки изоленты и отвёртки.
Я вытираю стол.
И почему-то плачу…
